ИНТЕРВЬЮ с Сергеем Бондаревым 2026
1. Вы выросли в театральной семье — мама работала в кукольном театре, папа в драматическом. Как такое творческое детство отразилось в вашем искусстве?
Да, мне очень повезло: мои родители были частью театральной среды и почти всю жизнь общались с работниками культуры и искусства. Поэтому, когда в четыре года я твёрдо решил, что стану художником, это не вызвало у них отторжения. Никто не говорил: «Сначала получи „настоящую“ профессию — экономиста или юриста, а потом занимайся чем хочешь». Наоборот, меня всячески поддерживали в тяге к творчеству.
Лет с пяти (а тогда я много болел, и меня не брали в садик) я уже ежедневно пропадал за кулисами театров, тусовался в гримёрках с актёрами, режиссёрами, «общался» с куклами — и параллельно листал все альбомы по искусству, какие только попадались в артистических коммуналках. В десять лет я пошёл в детскую художественную школу, и с этого момента начался мой путь в профессии художника.
Я всегда говорю, что для художника детские воспоминания и впечатления — самое важное. По моим ощущениям, до восьмидесяти процентов тем, образов, настроения работ художник черпает именно в них. Моё детство, проведённое между театром кукол и драматическим театром, — это не просто фундамент моего творчества, а словно «несколько этажей» сразу. Кажется, всю жизнь я балансирую между этими двумя мирами: между сказочностью кукол Образцова и шекспировской драмой. Этот причудливый микс и сделал моё искусство узнаваемым.
К тому же я рос в 1980–90-е годы на Урале, в районе Уралмаша/Эльмаша — заводских окраинах со своей на то время особой (кто знает, тот знает) атмосферой. Контраст между яркой, красочной, сценической жизнью за кулисами и серой реальностью за пределами театра был невероятно сильным: дымящие заводские трубы, криминальные нотки времени, грязь и суровость рабочих окраин. Этот контраст стал ещё одним слоем моего художественного языка. В моих работах до сих пор живёт этот микс: кукольная мишура и пайетки соседствуют с чёрной драмой и фатализмом заводских районов. Со временем я научился мастерски смешивать эти противоположности и извлекать пользу для творчества из любого жизненного момента.
Один психолог ещё в 60-х годах прошлого века ввёл термин «иконическая память» — так называют память глаза, или образную память. Это кратковременное явление, но, если предположить, что художники умеют «архивировать» визуальные зацепки и превращать их в нечто совершенно новое, то в этом я, пожалуй, преуспел.
2. Чем вам близка техника темперы, почему именно она?
Давайте по порядку. На самом деле темпера для меня — скорее вспомогательный материал. Основной инструмент — акрил на холсте. Моя техника живописи многослойна: я накладываю друг на друга контрастные цвета, чтобы добиться вибрации, нюансов, переливов, сложного тонального набора и особой живописности.
Акрил отлично справляется с этой задачей: у него прозрачная, тягучая консистенция, он хорошо наслаивается и просвечивает, создавая нужные эффекты. Если же мне нужно получить более плотный цвет, добиться укрывистости или пастозной фактуры, я подключаю темперу. Эти материалы прекрасно сочетаются: каждый из них выполняет свою функцию.
Гуашь тоже могла бы подойти вместо темперы, но в ней меньше клея, она более сухая и легко размывается водой. А это для меня неприемлемо, потому что финальный этап работы — покрытие картины глянцевым акриловым лаком. Лак объединяет разные краски в единую текстуру, придаёт работам классический стиль и блеск, но при этом мог бы размыть гуашь или другие водорастворимые краски.
Когда я учился в художественном училище, много писал маслом, но позже поступил в академию и выбрал путь художника-монументалиста. Специфика этой профессии — роспись стен, фрески и декоративные панно, где масляные краски практически не используют. Поэтому с тех пор я ими не пользовался. Кроме того, для меня важны скорость высыхания и отсутствие сильного запаха: масло сохнет долго и требует растворителей, а я люблю работать быстро и предпочитаю делать это дома.
3. В ваших работах часто появляются мистические образы — что в них вас так привлекает?
Мой взгляд почти всегда устремлён в прошлое. Даже если в работах появляются футуристичные мотивы, они всё равно несут ретро-оттенок и нередко включают элементы хоррора. Я часто обращаюсь к истории искусства и каноническим образам мировой живописи и кинематографа.
Особенно меня привлекает живопись Средневековья — в ней мистики было более чем достаточно. Также меня вдохновляют новые течения XX века: многие из них строились на фантазиях и выдуманных образах. В своих работах я нередко перерабатываю знакомые фигуры мировой культуры в виде оммажей: помещаю их в непривычную среду, утрирую до неузнаваемости, добавляю иронию и даже пугающие детали.
Не стоит забывать и о театральном детстве: ведь театр — это сказка, миф, фантазия, сон, и почти всегда в нём есть мистический флёр. К этому добавляется ещё и мой двадцатилетний опыт жизни в Петербурге — городе, который сам по себе словно построен на мистике, болотах, костях и легендах. Такая атмосфера неизбежно влияет на восприятие, настроение и творчество.
4. Какие возможности для себя вы видите в современном арт-рынке?
Поскольку я занимаюсь творчеством практически всю жизнь, для меня не существует чёткой границы между «современным» и «несовременным» арт-рынком: я всегда старался рассчитывать только на себя, свою харизму, талант и, возможно, именно поэтому теперь двигаюсь вперёд, не акцентируя внимания на тектонических сдвигах.
Я уже давно уяснил несколько истин, которые помогают спокойно реагировать на любые перипетии жизни художника: «всем мил не будешь», «сколько людей, столько и мнений», «на любой товар найдётся купец», «всему своё время», «кто эти люди?», «если у тебя есть горб, кинь на него блёсток и иди тусоваться» — и самое важное: «люби себя, плюй на всех, и в жизни ждёт тебя успех!».
Сейчас действительно стало намного больше возможностей, особенно благодаря соцсетям. Когда я только начинал в 1990-е, мы ходили в библиотеки, чтобы посмотреть репродукции, а познакомиться с «мировым» искусством можно было только через выставки Уральского союза художников или редкие телепередачи на канале «Культура». Сегодня всё доступно в интернете: можно легко найти работы художников со всего мира, связаться с галереями в любой стране, отыскать контакты нужных людей.
Однако есть и обратная сторона: письма часто улетают в спам, и если ты сам не проявляешь активность, никто тебя не заметит. Одного таланта всегда мало — нужно действовать. При этом современные соцсети дают отличные инструменты для построения собственного «бренда» и продвижения. Арт-рынок сейчас очень хаотичен: никогда не знаешь, откуда придёт «признание» и куда тебя «вынесет попутным ветром». Поэтому важно быть на виду, светиться везде, где только можно, и оставаться на плаву любыми способами.
5. Почему для определения своего стиля вы выбрали именно «новый импрессионизм»?
Честно говоря, сначала это было своего рода шуткой. Когда люди узнают, что ты художник, первым делом спрашивают: «В каком стиле ты работаешь?» Если пытаться подробно объяснять, из каких стилей, мифов и кукол складывается твой художественный язык, разговор может затянуться на несколько часов, а собеседник обычно отключается уже на первой минуте — дальше в его голове просто «белый шум». Я даже уверен, что до этого места дочитал, наверное, один человек из тысячи! (Улыбается.)
Поэтому я придумал термин «новый импрессионизм», чтобы отвечать кратко: люди сразу думают: «Окей, что-то знакомое, но на новый лад».
Но если говорить всерьёз, для профессионального художника «новый импрессионизм» — самый простой способ находить вдохновение: смотреть вокруг и фиксировать жизнь, которая тебя окружает. Ты можешь трансформировать её, переосмысливать, усиливать, но именно реальность остаётся самым надёжным источником идей.
Импрессионизм происходит от французского слова, означающего «впечатление». «Старый» импрессионизм стремился передать мимолётные, живые впечатления от реального мира — показать изменчивость света, природы, цвета и движения. Мой же «новый» импрессионизм — это когда всё, что окружает художника, все события его жизни становятся темами и вдохновением для работ. Художник пропускает окружающую действительность через себя, деформируя и преображая её сквозь призму собственного восприятия. Он записывает на холсте не солнечные зайчики, а свои эмоции, стараясь задеть струнки души зрителя.
При этом глобальные тектонические сдвиги и общественные потрясения современности часто остаются для меня незамеченными: я больше устремлён внутрь себя и концентрируюсь на маленьких радостях и личных впечатлениях.
6. Вы сказали, что наша жизнь искусственна, а естественность — это лень. Вы ленивый человек?
Мне кажется, художнику быть ленивым очень сложно: творческий поиск — это бесконечный и большой труд. Я бы скорее назвал себя трудоголиком, который постоянно выдумывает какую-то «искусственную жизнь/мир».
Представьте, что вы сами являетесь своим собственным «инструментом» для работы. Чтобы создавать искусство, нужно постоянно быть в тонусе, ничего не пропускать, как маятник раскачивать своё психоэмоциональное состояние. Создать шедевр «из ничего», из «пустоты белого холста», — огромный труд, и шедевров за жизнь художника может быть один, два, а всё остальное — долгий, тернистый путь к ним. Сколько усилий нужно, чтобы так настроить себя как «инструмент», чтобы сыграть на нём тот самый «венец творения»! Это труд всей жизни.
Именно поэтому, помимо создания собственных работ, я ещё и коллекционирую искусство любимых художников. Мне нравится проживать эту жизнь вместе с коллегами по цеху и окружать себя красивыми вещами. Для меня искусство и возможность им обладать — самая большая радость.
7. Если бы вам предложили сделать выставку в любом музее мира, какой бы вы выбрали и почему?
Наверное, в первую очередь я бы выбрал Главный штаб Эрмитажа или Русский музей. Для меня это вершина признания художника в нашей стране. Правда, там чаще выставляют уже ушедших мастеров, поэтому я надеюсь дожить до своей персональной выставки в этих стенах!
Вторым выбором стал бы Центр Помпиду в Париже. Я бывал там много раз, видел легендарные выставки, и для любого мирового художника сделать там свою экспозицию — настоящая мечта.
Ещё я очень хотел бы при жизни успеть открыть музей-фонд имени себя. В нём я бы выставлял не только свои работы, но и произведения художников, чьи вещи я собираю в своей коллекции. Я уже начал делиться этой историей онлайн — например, на сайте www.bondarev.foundation и в Telegram-каналах @bondarev_art и @fondazionebondarev. Надеюсь, когда-нибудь удастся перейти и в офлайн-формат: купить небольшой особняк в Петербурге или Москве под эти цели.
Следите за новостями! И, пользуясь случаем, обращаюсь к меценатам и корпорациям: обратите внимание на эту творческую инициативу — буду очень благодарен за поддержку.
Интервью записано специально для издания Дом Гедонизма фото Алина Утробина